А ЕГО - НЕТ...

Воспоминания о брате

Галина Маслобоева (Шешолина)

---

Юрий Куликов. Зов странника. Статья о творчестве Евгения Шешолина.

Стихотворения и письма Е.Шешолина (предоставлены для публикации сестрой поэта Галиной Шешолиной)

---

Х Х Х

- Жень, это кто?

- Это божья коровка.

- А чего божья?

- Так называется. Ты ее не дави, ей песенку спеть надо: «Божья коровка, улети на небо, дам тебе хлеба…»

- А потом?

- А потом она улетит.

Мы с братом стоим на крыльце посреди солнечного летнего дня. Жужжат осы, пахнет жасмином, в палисаднике пышно расцвели пионы. А божья коровка все не хочет улетать с моей ладошки…

И вот уже другое утро – зимнее, с разрисованными морозом окнами. Неяркий солнечный луч упал на синеву бумажного океана – и ленивый сом шевельнул усами, а жемчужная чешуя форели засверкала всеми цветами радуги.… Стоит только повернуть голову – и ты, как во сне, попадаешь в другой бумажный океан – на карте мира.

Утро взрывается телефонным звонком, и теперь уже ясно, что это не сон. Рыбы на стене висят огромным синим окном плаката, а рядом – весь мир на потрепанной карте…

- Мама, а можно во двор?

- Холодно сегодня, нельзя.

- А почему Жене можно?

- Женя уже большой. А ты маленькая.

О, эта вечная зависть младшего к старшему! Брату можно гулять, убегать с мальчишками неведомо куда, играть в «казаки-разбойники» и кататься на лыжах, а летом собирать где-то на пожне загадочную съедобную траву, высасывать «молочко» из клевера и даже одному ходить «на гору», где есть магазин, и протекает неведомая жизнь.

Наше с братом раннее детство прошло в домике, где размещалась инспекция рыбоохраны. Над детскими кроватками висел огромный застекленный плакат «Промысловые рыбы СССР» и карта мира, а когда рыбинспекторы со всей Латгалии собирались на совещания, мама перемещала нас, детей, в другую комнату – мужчины много курили.

Папиросный дым, телефонные звонки и споры…Но когда производственные страсти утихали, отец был не прочь похвастаться перед сослуживцами способностями сына.

Четырехлетний Женя без запинки отчеканивал названия всех промысловых рыб – сверху донизу. Потом в ход шла географическая карта – гости только диву давались, как большеглазый дошкольник умудряется запомнить названия государств и их столицы.

- Женя, столица Испании?

- Мадрид!

- Португалии?

- Лиссабон!

-А он не подглядывает?

- Да он еще читать не умеет!

Умение читать тоже пришло к нему рано, лет до пяти, а до той поры все запоминалось на слух. И то ли услышанное по радио, то ли прочитанное отцом, Женя очень любил стихотворение Симонова «Сын артиллериста» и рассказывал его, выразительно произнося каждое слово:

- Держись, мой мальчик - на свете
Два раза не умирать!
Ничто нас в жизни не c может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка у майора была…

А еще поэмы Некрасова – и про дедушку Якова, у которого «товара всякого», и про генерала Топтыгина. Но любимое – «Мужичок с ноготок». Маленький Женя умилял слушателей до слез:

- В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах, а сам – с икоток…

Х Х Х

Ярко- зеленая трава футбольного поля, стайка мальчишек на нем.

-Эй, ты куда? А ну, пошла отсюда!

- Это моя сестра!

- Пусть чешет отсюда! Мешает!

- Она будет мячи подавать!

Невероятная гордость – мне дали поручение, а на стадионе играет мой брат! И какое же счастье, когда мяч улетает за линию поля – я со всех ног несусь за ним, падаю, оббиваю коленки, но беру мяч в руки и бросаю игрокам, краешком глаз следя за братом – доволен ли он мной?

За братом угнаться трудно – он старше на шесть лет, у него много друзей и много увлечений. Футбол – одно из них, а еще – шахматы, и он даже имеет разряд. Отец показал Жене ходы, а потом редко выходил победителем – ученик превзошел учителя.

Карта мира словно рассыпалась на разноцветные кусочки и поселилась в большом альбоме. Теперь мой брат (с трудом запоминаю новое слово) – филателист, и мальчишки ходят к нему не просто так, а меняться марками. У них серьезные лица, они наклоняются над альбомом, буквально сталкиваясь лбами, а меня и близко не подпускают.

- Меняю две польских на одну Монголию!

-Нужна мне твоя Польша!

- Могу добавить эту!

- Гашеную? С конверта?!

Страсти накаляются. С удивлением узнаю, что руками марки хватать нельзя – только пинцетом, а если оторвался зубчик – считай, марку вон…

-А почему Женя ходит в школу, а я не хожу?

-Потому что он большой, а ты маленькая.

Вытерпеть это невозможно. Остается только тайком прикасаться к его вещам – деревянному пеналу, учебникам в бумажных обложках и совсем уж загадочному предмету – чернильной ручке, которая так и норовит испачкать. Но тетради у брата аккуратные, без помарок…

Родительские собрания в Женином классе – бальзам на мамину душу. По всем предметам у брата – только «5». Я, верная мамина спутница, сижу за партой вся пунцовая от гордости, когда учительница произносит нашу фамилию. И когда знакомые интересуются у мамы успехами брата в школе, я успеваю вставить свое слово:

- Женя у нас учится, как Ленин!

«Пятерки», в крайнем случае – «четверки» не выводились из его дневника до самого окончания школы. В первом классе учительница Вера Ивановна не знала, чем занять Женю Шешолина, когда его одноклассники складывали буквы в слова. Лишь в старших классах кроме «пятерок» в дневнике стали появляться замечания. В основном – «Спорил с учителем». Брат много читал и на все имел свою точку зрения…

Х Х Х

Глобус, карта, почтовые марки… Увлечение географией вдруг сделало неожиданный поворот – пригодилось в создании международной сборной по хоккею. Чемпионаты мирового уровня проходили на обеденном столе, куда пристраивались полированные доски с самодельными бортиками и воротами. А игроки всех команд мира лепились из пластилина.

Настольных игр «Хоккей» в магазинах тогда еще не было, а если где-то они и были, Женя с друзьями в них не нуждался – свои, самодельные хоккеисты, были дороже всех игр на свете. Тщательно вылепливались нападающие и защитники, вратари и запасные. Клюшки игроков были завернуты в серебристую конфетную фольгу, шайбы вытачивались из зубных щеток. А когда на спины хоккеистов требовались новые номера, Женя готов был часами стоять в магазине и ждать, когда продавец сжалится и отдаст ему резиновые цифры с головки сыра.

Мама безропотно терпела и пластилиновые «кляксы», прилипающие к полу, и укороченные зубные щетки, и ежедневные «ледовые» баталии на обеденном столе, и груду ботинок в прихожей. Женя всегда мог найти поддержку у мамы – и доверительные отношения с ней сохранил до последнего дня…

Старший брат влюбился… О, какая это мука для сестры! Как ревниво сердце десятилетнего ребенка… А тебя все время прогоняют – то из комнаты, то от телефона… А ты хочешь помешать, подслушать, поиздеваться – лишь бы никто не заметил, как тебе больно… И даже идешь на «хитрость» - звонишь домой с телефона-автомата и дурацким голосом пищишь что-то в трубку. Пусть Она знает, что не одна такая – хотя это глупо, и Она не узнает ничего. И вдруг ты слышишь, как брат читает по телефону стихи…

Перрон вокзала, скорый поезд. Мамины слезы и снова – моя гордость, смешанная с завистью: брат уезжает учиться в Ленинград. А потом – очень частые письма, и в одном из них – строки:

Здравствуйте! Привет из Ленинграда!

Ужас, как от вас я далеко….

Километрами судьбы преграда

Между нами пролегла рекой.

И следом – стихи, посвященные маме, отцу, мне… По-юношески незрелые, наивные, эти строки были нам очень дороги и казались верхом совершенства: оказывается, Женя – поэт!

Теперь в каждом письме я жду его стихов, а мама с гордостью носит их на работу и читает соседям. Даже отец показывает стихи знакомому журналисту, и Женю печатают в городской газете…

Потом, уже студенткой, я ждала его писем со стихами из Пскова – они прилетали и в Ригу, и в Резекне часто, и всегда были наполнены теплотой, а стихи становились все тоньше и глубже. Когда же мне довелось изучать в университете персо-таджикскую литературу, в каждом письме я получала от брата жизнеописания Низами и Саади, Хайяма и Джами – с Жениным личным взглядом, с примерами из творчества… На семинарах я блистала благодаря брату.

Женя был первым , кто прочел и мои собственные стихи. Позже, уже будучи участницей литературной студии при редакции рижской газеты «Советская молодежь», я все равно больше всех доверяла ему и отправляла на его суд свои «творения». В своих длинных письмах из Пскова он не только оценивал мои стихи, объяснял, что хорошо и что плохо – он еще и следил за моим литературным самообразованием, рекомендовал то, что не входило в программу филфака в 80-е годы.

Набоков и Бродский, Солженицын и Войнович – этих авторов я открыла для себя благодаря Жене.

Где бы он ни бывал – в далекой Средней Азии или в переулках Москвы, всегда подавал домой весточку – то с яркими видами местных красот,

то снова со стихами. Любил поезда, любил чувство дороги…

Х Х Х

- Мама, а почему Женя говорит, что он на поезде ездил? А я почему с ним не ездила?

- Тебя тогда еще не было.

Мне, шестилетней, это казалось несправедливым. Он уже на поезде ездил, а меня еще не было. Где же это я была? И мне становилось страшно.

Теперь я есть, а его нет. Это страшно. И несправедливо. Легче думать о том, что он уехал куда-то на поезде. Далеко - далеко.